На память о дедушке Константине сохранилась лишь крошечная фотография из военного билета. В довоенное время снимков делали мало, и большинство из них погибло в огне Великой Отечественной войны.
После войны бабушка Лида, чьи светлые локоны и выразительные глаза вызывали ассоциации с Любовью Орловой, принесла в фотомастерскую едва различимую, размытую карточку своего «Котика». Это ласковое прозвище, производное от имени Константин, напоминало о счастливых днях, когда юная Лида ответила согласием на предложение студента Костика Скворцова.
— А как жилось тогда, до войны? — любопытствовал внук Пашка. — Дедушка был похож на настоящего царевича?
У Пашки были яркие голубые глаза и курносый носик, усыпанный веснушками. Он внимательно изучал большой черно-белый снимок, висевший на стене в бабушкиной комнате. И бабушка Лида снова, в который уже раз, начинала рассказывать, как принесла крохотную фотографию Котика проворному армянскому фотографу Вазгену. Тот совершил настоящее чудо: усадил Лиду, тогда еще молодую красавицу, а не бабушку, на стул, накрылся черной тканью, произнес привычное: «Сейчас вылетит птичка!» — и, хлоп, юная Лида была запечатлена. Затем дядя Вазген увеличил и слегка подкорректировал карточку Котика, совместив два снимка. Так появилась их единственная совместная фотография, которую Пашка так любил рассматривать.
Дедушка Константин представлялся ему сказочным царевичем: выразительные черные брови, непослушные волосы, высоко вздымавшиеся надо лбом, прямой и открытый взгляд — прямо как Иван-царевич из Пашкиной любимой книжки! Блондинка рядом с ним тоже совершенно не походила на его бабушку Лиду. Бабушка носила платок, была пухленькой, словно сдобная булочка, и от нее пахло молоком и корицей. А женщина на фотографии была похожа на актрису: с точеным подбородком, локонами, спадавшими на плечи, и такими же, как у Царевича, «летящими» бровями, словно ангельские крылья. Бабушка Лида немного обижалась на Пашку, когда он не узнавал ее на том портрете:
— В молодости мы все похожи на царевичей и царевен! — говорила она.
А потом снова начинала рассказывать о подвигах деда Константина, о его бесстрашной гибели, когда он вызвал огонь на себя. Пашка слушал эти истории бесчисленное количество раз, но всегда был готов услышать их снова. Затем он подходил к портрету в бабушкиной спальне, внимательно рассматривал «Царевича», сравнивая его с собой, пытаясь найти хоть малейшее сходство.
— Это из-за бровей я не похож, — говорил он. — У него вон какие! А у меня....
Брови у Пашки и правда были почти невидимыми. У рыжих людей часто встречаются такие светлые, невыразительные брови. Зато веснушек было полно, по всему лицу.
— Солнышко тебя любит, — с улыбкой говорила бабушка Лида.
Она безмерно любила Пашку, почти так же сильно, как когда-то своего Котика.
Ночами она лежала без сна, погруженная в воспоминания. Самые живые образы являлись под утро, когда первые лучи рассвета проникали в спальню, и портрет «Царевича с Царевной», как его называл Пашка, словно оживал. «Царевна» Лида, казалось, еле сдерживала улыбку. А «Царевич» Котик, напротив, выглядел строгим, хмурил свои выразительные, дорисованные Вазгеном брови, словно строго о чем-то спрашивал.
И бабушка Лида начинала внутренне оправдываться.
— Ты видишь, Котик, какая я стала — совсем постарела. Ты бы меня, наверное, и не узнал сейчас.
Нет, не об этом спрашивал ее Котик.
Сотни, тысячи, а может, и сотни тысяч раз Лида мысленно объясняла ему всё.
Она не изменяла ему. Даже мысли такой не допускала. А то письмо, что «заклятая подруга» Тома прислала Котику, было наглой ложью. Томка ведь была влюблена в Котика и смертельно завидовала Лиде.
— Она завидовала нашему счастью, понимаешь? Нашей любви, — повторяла бабушка Лида.
И снова ей будто слышался тот же самый вопрос: — А мальчик-то откуда взялся, если ты не изменяла?...
Вспоминать порой было больно и страшно. Но иногда, напротив, нахлынут такие воспоминания, что кажется, будто взошло солнце, затопив всё вокруг светом и теплом.
Солнечным теплом был пронизан тот майский день, когда строгий, темноволосый Константин впервые получил ласковое прозвище Котик. Май сорокового года... Как же старательно пел всю ночь соловей в кустах! И какой дивный аромат исходила от белой сирени — целую охапку Котик принес своей застенчивой, светловолосой Лидочке. У Лидочки приближались экзамены и выпускной, но разве могла она тогда думать об учебе? В голове была лишь любовь. Возможно, от первых поцелуев, а может, от аромата сирени у нее кружилась голова, и готовиться к экзаменам было просто невозможно. «Да и зачем мне эти экзамены,» — думала Лидочка, делясь своими мечтами о будущем с лучшей подругой Томкой.
— Не сдам экзамены — ну и что! Главное ведь не в экзаменах и не в этих формулах, а в любви. Мы с Котиком договорились: как только окончу школу, сразу поженимся. И я стану женой! Будем растить детей. Котик мечтает о мальчике и девочке, хочет назвать их Костиком и Лидочкой. Я уже вижу наших деток. Я буду самой лучшей женой, ведь этому не учат в школе. Тут нужен настоящий талант любви.
— Этому действительно не учат, ты права. Счастливая ты, Лидка, — отвечала Томка. При этом она так крепко сжимала свои маленькие кулачки, что костяшки белели. Но Лида, погруженная в свое счастье, этого не замечала. Счастливые люди часто не видят ничего вокруг.
Школьные экзамены Лида всё же сдала, но по конкурсу в институт не прошла. Однако она не расстроилась и пошла работать в хлебопекарный цех. Ах, как же Лидочка обожала свою работу, этот пьянящий аромат свежего хлеба и осознание того, что она, такая юная, занимается столь важным делом: кормит людей. Белая косыночка удивительно шла ей, лучше любой модной шляпки. Прошла осень, наступила зима — веселый Новый год, полный надежд, что сорок первый год будет простым, ясным и радостным. Для Лиды и Котика этот год обещал быть особенным: свадебным.
— Замуж — только весной! — решила Лида. — Давай в мае? Чтобы и сирень цвела белая, и тот соловей пел, помнишь нашего соловья?
И вот наступила весна: утро встречало прохладой, почки на деревьях лопались, выпуская радостную энергию зеленых листьев. Небо было пронзительно-синим, словно вымытым.
Так же аппетитно пахли хлебные караваи, и Лида, вдыхая их аромат, украдкой, чтобы никто не заметил, тихонько крестила их легким движением пальцев.
Разумеется, она была примерной комсомолкой, но почему-то точно знала: чтобы хлеб получился вкусным, пышным и с хрустящей корочкой, его нужно благословить. Так же тихо и незаметно она перекрестила Котика в августе сорок первого. Он был полон радости: наконец-то отправляется на фронт.
— Вот увидишь, Лидок, стоит мне только оказаться на фронте, как война сразу закончится. Я же везучий.
— Не уходи. Останься со мной, — плача, просила Лида. — Как я без тебя? Я ведь обещала стать тебе самой лучшей женой и мамой.
— Будет, всё будет, милая моя, — обещал Котик. — Подожди совсем немного.
Он вырвался из ее объятий, оторвался от нее. Ушел, не оглядываясь, чтобы самому не расплакаться. И не видел, как она перекрестила его удаляющуюся фигуру.
Летели письма — фронтовые треугольники. Они приходили с большой задержкой, но главное — приходили. Котик писал, что жив, что воюет, бьет фашистскую нечисть, что помнит свою Лидушу и скучает по ней, самой лучшей жене на свете.
Каждое письмо-треугольник зачитывалось до дыр. Лида читала его вечером, утром, читала маме, соседским ребятишкам, работницам на заводе, Томке. Ночью клала под подушку, днем носила в кармане. И только когда приходило новое письмо, предыдущее отправлялось в деревянную шкатулку.
И по сей день все эти письма, до единого, хранятся в той же шкатулке, перевязанные голубой ленточкой. Сколько раз бабушка Лида перечитывала их за долгие годы? Тысячи раз. Чернила выцвели, а кое-где расплылись от слез. Но она помнила их наизусть, каждое слово, как помнят лица любимых людей. «Лидуша, Лидок, люблю, самая лучшая жена, мой маленький ландыш, моя весна, золотоволосая девочка», — эти слова бабушка Лида слышала словно издалека. И уже с трудом верилось, что вся эта бесценная словесная россыпь адресована ей. Где теперь та нежная, доверчивая девушка, безумно влюбленная в своего юного мужа? Где тот соловей, та белая сирень... Каждую ночь бабушка Лида вновь и вновь пыталась отыскать среди вороха воспоминаний самые главные.
«Мои трудные дни,» — думала бабушка Лида, не решаясь назвать их «страшными». Трудные. Умерла мама. Разбомбили школу, ее старую, любимую школу. Постоянно хотелось есть, но ни крошки хлеба не взяла себе хорошая девочка Лида из своего цеха. Ведь эта крошка могла спасти чью-то жизнь. «Всё для фронта, всё для Победы,» — шептала Лида и, оглядываясь, чтобы никто не видел, тихо крестила хлеб, отправлявшийся в печь. Ночами дежурили на крышах, потом работали в две смены. Но было и хорошее: редкие письма от Котика. И Томка, подружка. Как же хорошо иметь рядом настоящую подругу, которой можно доверить всё без утайки.
Была поздняя осень сорок второго. Лида возвращалась домой после смены, до изнеможения хотелось есть и спать. Вдруг послышался тарахтящий звук самолета. Люди на улице бросились врассыпную. Они лежали рядом, укрывшись за невысоким деревянным забором — прохожие, еще пять минут назад совершенно незнакомые друг другу. Одноногий, тяжело дышащий пожилой мужчина, женщина с младенцем, а между ними — Лидочка.
— Тише ты, — шикнула на старика женщина. — Очень громко дышишь!
Старик не успел ничего ответить. Раздался оглушительный взрыв. Двухэтажный дом рухнул, забор разлетелся в щепки. Рядом с ней лежали два неподвижных тела: одноногий старик, чье тяжелое, свистящее дыхание уже никого не потревожит, и женщина в цветастом платке, прижимающая к себе младенца, словно Мадонна. Обезумевшая от ужаса Лидочка вскочила на ноги и бросилась бежать. И вдруг услышала тонкий писк, плач малыша. Совсем как мышонок.
Лида заставила себя вернуться, чтобы высвободить младенца из мертвых объятий женщины. Малыш тут же перестал плакать и серьезно смотрел на нее, хмуря светлые бровки и морща носик.
— Сейчас, сейчас, маленький, пойдем домой, — прошептала Лида. — Я стану тебе самой лучшей мамой на свете.
Сколько же их было в те страшные годы — детишек, потерявших своих родных. Лида записала малыша своим сыном, дав ему имя Константин. Котик-младший.
Она, конечно, обо всем написала Котику-старшему в письме. Рассказала, что теперь у них, по воле Божьей, есть сыночек. Что они, Котик и Лидочка, очень сильные и обязательно справятся, и будут у них и свои дети, когда война закончится. Что сейчас она с Котиком-младшим уезжает в эвакуацию, их отправляют с попутным грузом в гостеприимный и теплый Ташкент. И как только обустроится, сразу же сообщит новый адрес.
Отправить письмо она попросила свою верную подругу Томку. Но Томка отправила свое письмо. Константин Скворцов получил эту весть от лучшей Лидочкиной подруги прямо перед боем.
В нем говорилось, что Лида его не дождалась и даже не осмелилась признаться в измене. Что она родила здорового мальчика и уехала с ним и новым мужем в Ташкент. А она, Томка, всегда, всю свою жизнь любила Костика. Томка будет ждать его преданно, что бы с ним ни случилось — даже если он потеряет руку, ногу, обгорит — она примет его любым. И из Москвы никуда не уедет, адрес у нее прежний.
Тысячи раз прокручивая пленку воспоминаний, бабушка Лида вновь натыкалась на эту точку невозврата. Зачем она доверила Томке отправить свое письмо?
Об этом, казалось, и спрашивал ее с портрета Котик, сурово хмуря свои разлетные брови.
— Я же думала, она моя подруга! — оправдывалась Лида. — Да и она не знала, что ты перестанешь беречь себя. Думала, ты достанешься ей. А ты вон как... Ты тоже виноват, Котик.
Константин Скворцов, получив эту страшную весть, бросился под пули, на верную смерть. Стал героем, награжден посмертно. Томка каялась перед Лидой, рассказала ей всё: как любила чужого мужа, как завидовала, как отправила свою ложь, сложенную фронтовым треугольником. Лида ее простила. Теперь у них с Томкой была одна общая, невосполнимая потеря. Одно горе на двоих.
Только у Лиды еще остался Котик-младший, сынок, Константин Константинович Скворцов.
После войны выяснилось, что фотографий воина-героя почти и нет. Лишь та, крошечная, где черты лица едва различимы из-за ее затертости и нечеткости. Не осталось и совместных снимков — счастливых, молодых Котика и Лидочки. Но фотограф Вазген исправил этот недостаток, создав портрет, пусть и не совсем похожий на оригиналы.
Годы текли в заботах, страна восстанавливалась после разрухи, люди снова работали и мечтали. Жили. Гагарин преодолел земное притяжение. Москва строилась, прокладывались новые линии метро, молодые девушки красили губы и спешили на свидания, обещая стать лучшими женами на свете. А лучший город Земли праздновал 9 Мая, и вновь упоительно цвела сирень, и до рассвета пел в кустах соловей. Может, тот самый?
Вырос Котик-младший, женился на однокурснице Лене, и у них родился маленький, веселый Пашка.
С веснушчатым носиком и рыжими конопушками по всему лицу.
Он так любил приходить к бабушке Лиде, забираться с ногами на ее кровать и осторожно рассматривать портрет «Царевича с Царевной». Он постоянно искал сходства со своим героическим дедом, и Лиде снова не хватало смелости рассказать, что Котик-младший — приемный, не родной сын.
Но разве они были неродными, Котик-младший и Пашка? Нет, они были родными, роднее не бывает.
Прошло больше полувека. Давно нет на свете бабушки Лиды, унесшей свою главную тайну. Нет и обманщицы Томки. Недавно ушел из жизни Константин Константинович, известный физик. А Пашка? Разбирая отцовские вещи, среди научных бумаг он наткнулся на тот самый портрет, который когда-то так любил рассматривать: Он и Она, Царевич и Царевна, брови, как ангельские крылья, прямой взгляд. Котик и Лидочка.
Грудь сдавило так, что не вдохнуть. Острая жалость, любовь — словно укол в сердце.
Павел Константинович подошел к окну и резко распахнул его. В комнату хлынула майская свежесть: запах цветов, сирени, чьи-то ландышевые духи, влажный ветерок, тихий девичий смех вдалеке. И вновь стало слышно, как в кустах поет соловей.
Ничто не исчезает бесследно, жизнь продолжается.